Авторизация
 
 
Регистрация на сайте
Восстановление пароля


Новостные каналы


Skip Navigation LinksTopTJ.com  →  Новости Таджикистана  → 

Лента новостей

20.08.200812:01

«Адам поэтов» - из Панджрудака

Автор: Эрадж Басиров, ИА "Asia-Plus"

1150 лет тому назад, в 858 году в одном из горных таджикских селений Панджрудак (с таджикского – «Пять речушек») джамоата Рудак, что находится в Зарафшанской долине, на севере нынешнего Таджикистана родился мальчик. Счастливые родители нарекли его звучным именем – Джаъфар.

Полное же его имя Джаъфар ибн (сын) Мухаммад ибн Хаким ибн Абдуррахмон ибн Адам. По прошествии времени, когда Даъфар достиг особого положения и славы к этому имени добавится Абуабдулло (с арабского – Абу – «отец» и Абдулло – «раб божий», т.е. «отец «Абдулло» или «раба божьего») и Рудаки (из селения Рудак), коему суждено будет занять самое высокое положение на небосводе таджикской истории и культуры, стать основоположником таджикско-персидской литературы.

Источники не сообщают, был ли у Рудаки сын по имени Абдулло, но есть признание его в «Оде на старость», где он, обращаясь к Маджу, своему писарю и исполнителю его песен, дает нам знать, что у него не было семьи:

 

Мой слух всегда был обращен к великим словотворцам,
Мой взор красавицы влекли, шалуньи озорные.
Забот не знал я о жене, о детях, о семействе.
Я вольно жил, я не слыхал про тяготы такие.

Наберемся смелости провести исторический экскурс и попытаемся предположить, с чем же связано появление добавочного имени - Абуабдулло Рудаки.

Дело в том, начало распространение ислама и вместе с тем арабо-мусульманской антропонимики, повлекло за собой коренные изменения в антропонимических системах многих народов, которые находились под арабской экспансией. Так, люди того времени могли обладать несколькими именами. К нему добавлялось имя отца (кунья), потом он мог получить титул (лакаб), соответствующий его социальному положению, или прозвища, отражающие его личные качества. Мог он именоваться по названию той страны или местности, где родился или откуда приехал (нисба). По отношению к одному лицу эти имена, прозвища, титулы никогда не употреблялись все вместе. Их многочисленные и меняющиеся комбинации отражают только те имена, по которым человек был известен своим современникам и которые дошли до наших дней. Существовал традиционно установившийся порядок следования элементов антропонимической модели:

(1) кунья - в состав, которого обязательно входят элементы «абу» (отец) или «умм» (мать), обозначающее имя по сыну; к примеру, халиф Али помимо своих многочисленных имен носил еще имена своих сыновей: Абу-л-Хасан и Абу-л-Хусейн, т. е. «отец Хасана» и «отец Хусейна»;

(2) алам - это личное имя в узком смысле слова. Оно давалось ребенку при рождении или мальчикам при обрезании и обычно употреблялось в кругу родственников и знакомых.

(3) насаб - производное от личного имени (алам), с элементом "ибн/бинт" (сын/дочь) и обозначает имя отца, деда, прадеда и т. п. в генеалогическом ряду: А, сын Б, сын В, сын Г, сын Д и т. д.

(4) лакаб - добавочное имя, прозвище, кличка, почетный титул, возвеличивающий эпитет.

(5) нисба или тахаллус - имя, обозначающее этническую, религиозную, политическую, социальную принадлежность человека, место его рождения или проживания и т. д. Обычнонисбаимеет морфологический показатель относительного прилагательного — суффикс - и: Рудак (название селения) - Рудаки (рожденный в Рудаке).

Алам и насаб почти всегда присутствуют в антропонимической модели, а остальные компоненты могут варьироваться или вовсе отсутствовать.

Иногда при рождении давались сразу и алами кунья. В таком случае кунья выражала пожелание, чтобы у человека родился сын с этим именем. Вероятно именно с этим и связано появление добавочного имени - Абуабдулло Рудаки, под которым он более всего известен миру.

Отец Джаъфара был из уважаемой, образованной и почитаемой в своем селении семьи и уделял особое внимание образованию своего сына. Как сообщают источники, природа наделила будущего поэта, как хорошей памятью, так и красивой внешностью и звонким голосом певца. Будучи ещё восьмилетним мальчиком, он знал наизусть стихи Корана, пробовал слагать свои первые стихи и играл на многих музыкальных инструментах, из которых самым излюбленным для него был барбат. Этимологию слова «барбат» некоторые историки языка связывают со значением слов «бар» (от таджикского – «грудь) и «бат» (от арабского «утка»). Вероятно, это обоснование связано с тем, что головка грифа и в правду напоминает форму утиного носа.

 

Однако в некоторых источниках отмечается, что это слово, будучи арабского происхождения, переводится (с этого языка) как "волнение на воде, зыбь". Из средневековых источников, а также из произведений Низами Ганджави можно заключить, что создателем этого инструмента был известный в истории музыкант, искусный исполнитель-инструменталист, певец, а также композитор по имени Барбад. Великий Низами Гянджави так описал дворцового музыканта Барбада в своей поэме "Хосров и Ширин":

 

Когда, как захмелевший соловей, вступал Барбад,
Струился, как вода, в его руках барбат.
Из сотни песен, что он знал,
Любимых тридцать подобрав,
Напевы так Барбад играл,
Что сердцу жизнь давал, иль душу отнимал.

 

Легенда рассказывает, что в те далекие времена по селениям бродили бродячие музыканты «ширинхонон» (от таджикского – «сладкопоющие»). В один из солнечных дней такие музыканты проезжали и через селение Рудак, где родился, жил и рос будущий «Одам-аш-шуаро» (от арабского «Адам поэтов» - один из титулов Рудаки). Молодой и жизнелюбивый Джаъфар решил посостязаться с труппой бродячих музыкантов в песнопении. Предводитель последних, прославленный и седой Абулаббас Бахтиёр, поразившийся таланту юноши, его пронзительному слуху и голосу, передал свой барбат Джаъфару. Вдохновленный признанием известного музыканта молодой Джаъфар стал учиться секретам музыкального и певческого мастерства у знаменитого Бахтиёра. Однако, жажда к знаниям привела молодого поэта и певца в Самарканд, где он продолжил свою учебу в медресе. Однажды, гласит легенда, по дороги в медресе внимание молодого студента привлекла песенка-присказка некоего мальчика игравшего в орехи. Мальчик перед очередным броском орешка заговаривал его: «Катясь, катясь, докатится до лунки он!»Ритмичность этого ребячьего «заговора» восхитила Джаъфара, и он незаметно для себя углубился в воспоминания о своем детстве, проведенном в родном селении, о красотах своего родного края и стал облекать эти воспоминания в форму столь же ритмичных четверостиший. Так якобы возникли рубаи (от арабского – четверостишия), зачаток всей последующей таджикско-персидской поэзии. Однако, другой версией возникновения этой популярной формы стихосложения является «дворцовая» версия, повествующая о том, что первым слагал стихи на фарси Сасанидский царь Бахрам Гур Сосони, вдохновленный пылкой любовью к своей возлюбленной Дилором, а из её ответов, прозвучавших, словно эхо, и породивших рифму, возникли первые стихи на фарси. Чего бы там не было, легенда это или нет, но как сказал русский поэт Баратынский «легенда - обломок старой правды и в этом её познавательная ценность». Для нас же в этом случае ценным является то, что Рудаки, будучи придворным поэтом, одарил «придворную поэзию», которая была насыщена льстивостью и раболепствующим содержанием, искренностью народного духа через гениальность простоты выражения своих великих мыслей.

Истоки письменной таджикской литературы восходят к древнему устнопоэтическому народному творчеству, нашедшему отражение в письменных памятниках, созданных на территории современного Ирана, Афганистана и Средней Азии как западными, так и восточными Иранскими народностями. На протяжении VII-VIIIвеков земли Ирана и Средней Азии были под властью арабских завоевателей. Везде насаждался арабский язык, который должен был стать основ­ным средством общения и способствовать распрост­ранению арабского культурного влияния. Арабский язык должен был стать официальным государственным языком, языком культу­ры, науки и литературы. Чтобы не было помех в насильственной исламизации и культурной ассимиляции, арабы решили уничтожить все культурное наследие и культурные достижения народов Средней Азии: литературные памятники, письменные источники, все, что могло мешать распространению арабского языка и арабского куль­турного влияния.

Время от времени, одержимые свободолюбием и волей к независимости и сохранению своей самобытной культуры и языка завоеванные арабами народы подымали восстания и мятежи. В VIII веке самым мощным восстанием против арабских завоевателей в Средней Азии было народное восстание «сафедджомагон» (от таджикского – «люди в белом одеянии»), известное также как «восстание Муканны», по имени его предводителя и вдохновителя Муканны. С арабского языка имя «Муканна» буквально означает «человек в маске». Поднятое им восстание было подавлено арабскими войсками ок. 783-85гг. Наряду с этим, в сотрясающейся от антифеодальных восстаний и мятежей Средней Азии, называемую арабами в то время «Мовароуннахр» (от арабского «по ту сторону реки»), распространяются идеи Маздакизма* о социальном и экономическом равенстве. Феодально-аристократическая верхушка воспользовалась сложившейся обстановкой и установила собственное правление и тем самым фактически восстановила государственную независимость. Особенно преуспел в этом отношении род Саманидов, возводивший свою генеалогию к династии Сасанидов, которая правила в IV-VI веках, то есть до начала арабо-мусульманской экспансии.

В этих государствах и княжествах произошло слияние интересов арабских ха­лифов и местной знати. Арабы, убедившись в невозможности силой подавить антиарабские вос­стания, практически добровольно предоставили им самостоятельность, добившись взамен от них обя­зательств обеспечивать регулярное поступление в Багдад налогов, которые раз в год отвозила специальная делегация. Новые государст­ва должны были исполнять роль распространителей ислама и насаж­дать новую религию в Мовароуннахре, т. е. сделать то, что не удалось арабам в течение почти столетней войны за покорение Средней Азии.

Саманиды были создателями первого в Мовароуннахре централи­зованного феодального государства. Они сформировали сложную систему бюрократического управления государством со всеми его атрибутами. При Исмаиле Сомони (892—907 гг.), было уже 10 управлений, называемых диванами, ведавших финансами, государственной соб­ственностью, гвардией, вакфами (вакф – принадлежащее духовенству и мечетям имущество), судебными делами, почтой, госу­дарственным делопроизводством и др. В провинциях имелись точно такие же провинциальные управления с теми же должностями, правда, в провинциях визирей называли хакимами. Исмаил Самани нанес поражение государству Сафаридов, присоединил территории северо-восточных областей Ирана и современного Афганистана к Мовароуннахру, который вскоре превратился в сильнейшую державу. Так в конце IX в. Средняя Азия навсегда избавилась от арабского ига. Образовалось независимое феодальное государство со столицей в Бухаре, которым до конца Х в. правили эмиры из династии Саманидов.

Основатель рода Саманидов Саман-худат был владетелем селения Саман в Балхе (на территории нынешнего Афганистана) и проявил верноподданнические чувства, приняв ислам. Его внуки Нух, Ахмад, Яхья и Ильяс при­нимали участие в подавлении восстания Лейса, предводителя антиарабского восстания в Иране, и за верную службу были назначены: Нух — правителем Самарканда, Ахмад — прави­телем Ферганы, Яхья — правителем Ташкента, а Ильяс — правителем Герата. Наиболее удачливым оказался Ахмад, который пережил братьев и завладел их уделами по праву, полученному от халифа, а в 875 г. его сын Наср получил от халифа Муътадида грамоту на уп­равление всем Мовароуннахром, который стал ядром саманидского государства.

В X веке завершается изгнание арабов из Средней Азии и Ирана. Это привело к пробуждению персидско - таджикской словесности после "веков молчания". Культивируется язык западных и восточных иранцев - фарси. Демократические идеи вторгаются в дворцовую панегирическую лирику, поэты возвеличивают не божественное начало и исключительные достоинства правителя, а обычные человеческие чувства.Именно при правлении династии Саманидов (900-999) Рудаки создавал свои литературные труды. Бухара в то время была столицей первого крупного независимого от арабского халифата государства и по праву считалась центром таджикско-иранской культуры и науки. Саманиды покровительствовали развитию поэзии на местном языке и щедро поощряли творчество панегиристов. В город ко двору стекались ученые, поэты, художники и строители. Известность молодого поэта дошла до царского двора и его по инициативе Абулфалза Балъами (был визирем при Саманидах с 892 по 938 гг.) пригласили в качестве придворного поэта в Бухару, где он провел большую часть жизни на службе у них. Рудаки приходилось часто сопровождать эмира в его поездках. Существует легенда, зафиксированная в книге Низами Арузи Самарканди «Собрание редкостей, или четыре беседы» (Х11 в.), согласно которой это стихотворение Рудаки сложил по просьбе саманидский придворных. Легенда говорит, что однажды саманидский эмир Наср, покинув столицу Бухару, в сопровождении многочисленной свиты и войска поехал в Герат. Он намеревался провести там одно лето, но, пленённый мягкостью климата и красоты природы, не находил в себе сил двинуться в обратный путь. Прошло четыре года, и придворные, отчаявшись уговорить эмира своими речами, обратились к Рудаки за помощью. В один из дней поэт вошёл к эмиру и под звуки барбата или чанга (щипковый муз. инструмент) начал исполнять касыду, сочинённую для этого случая. Однако ему удалось пропеть лишь шесть бейтов, поскольку эмира охватило такое волнение, что он вскочил на коня, в чём был, и скакал в Бухару, а шальвары и сапоги повезли за ним вслед. Наср облачился в них по дороге и без единого привала достиг Бухары. Поэт лаконично и без лишних стилистических украшений рисует переход отряда всадников, спешащих в родную Бухару, через Аму-Дарью. Заканчивается фрагмент здравицей в честь эмира и его столицы:

 

Ветер, вея от Мульяна *, к нам доходит.
Чары яр * моей желанной к нам доходят...
Что нам брод Аму шершавый? Нам такой,
Как дорожка златотканая, подходит.
Смело в воду! Белоснежным скакунам
По колена пена пьяная доходит.
Радуйся и возликуй, о Бухара:
Шах к тебе, венчанная, приходит.
Он – как тополь! Ты – как яблоневый сад!
Тополь в сад благоухания приходит.
Он – как месяц! Ты – как синий небосвод!
Ясный месяц в небо раннее восходит.

(перевод И. Сельвинского)

 

Один из современников Рудаки поэт Шахид Балхи (ум. 936) посвятил Рудаки следующие строки:

Стихи поэта подобны [обычным] словам,

А стихи Рудаки – это подобие [речей] пророка,

Для [других] поэтов «великолепно» и «прекрасно» – это хвала,

Для Рудаки «великолепно» и «прекрасно» – это хула.

 

В поэтическом наследии Рудаки, как отмечают исследователи его творчества, можно выделить три основные темы: стихи, воспевающие радость бытия и наслаждения благами жизни; стихи о бренности человеческого существования; наставления, поучения и жалобы на превратности жизни и жестокость судьбы. Ко времени начала творчества Рудаки все эти мотивы уже были богато представлены в арабской поэзии. Великая заслуга Рудаки состоит в том, что ему удалось не только перенести их на почву родного языка, но и, обогатить их исконно таджикскими и иранскими образами, заложить основы национального поэтического канона.

Показательна в этом отношении его знаменитая касыда (ода) «Мать вина»(«Модари май»). Она названа так по первым двум словам, с которых начинается эта касыда. Из всех произведений Рудаки полностью дошли только эта и другая касыда, условно названная в русских переводах как «Старческая» или «Ода на старость», а в таджикской литературе как «Шикоят аз пирй». «Мать вина» сохранилась благодаря тому, что была включена в текст анонимной «Истории Систана» (ХI в.), которая описывает событие, послужившее поводом для составления этой касыды. Хроника сообщает, что эмир Хорасана послал дары наместнику Систана (Сеистан, Саджастан) в благодарность за военную поддержку при подавлении мятежа одного из военачальников, сопроводив свою награду парадным стихотворением Рудаки, воспевающим добродетели адресата. По форме это классическая касыда, состоит из описательного вступления и восхваления адресата — правителя Систана. Однако во вступлении описывается не красота возлюбленной или великолепие природы, как велела традиция, а процесс изготовления вина. Под мастерским пером Рудаки арабская поэтическая форма насыщалась персидским содержанием. Аллегория (виноград — принесённая в жертву мать и виноградный сок — младенец, отнятый от груди и заключённый в темницу чана) восходит к древним иранским календарным мифам об умирающем и воскресающем боге. Подобные мотивы восходят к празднованиям сезонных праздников — весеннего Навруза и осеннего Михргана, в ритуалы которых входило почитание аграрных божеств, связанных с умирающей и воскресающей природой. Вступление сменяется праздничными и яркими картинами пира, напоминающими описания пышных пиров при дворе последней перед арабским завоеванием иранской династии Сасанидов. Основную часть касыды занимает восхваление многочисленных доблестей эмира Систана, который являет собой образец идеального правителя. Автор сравнивает его с историческими и легендарными личностями, включая в перечень персонажей мусульманской священной истории, греческих мудрецов и героев иранского эпоса. Приводим прекрасный перевод касыды «Мать вина» в переводе С. Липкина:

 

Нам надо мать вина сперва предать мученью *,
Затем само дитя подвергнуть заключенью.
Отнять нельзя дитя, покуда мать жива, –
Так раздави ее и растопчи сперва!
Ребенка малого не позволяют люди
До времени отнять от материнской груди:
С весны до осени он должен целиком
Семь полных месяцев кормиться молоком.
Затем, кто чтит закон, творцу хвалы возносит,
Мать в жертву принесет, в тюрьму ребенка бросит.
Дитя, в тюрьму попав, тоскуя от невзгод,
Семь дней в беспамятстве, в смятенье проведет.
Затем оно придет в сознанье постепенно
Забродит, забурлит – и заиграет пена.
То бурно прянет вверх, рассудку вопреки,
То буйно прыгнет вниз, исполнено тоски.
Я знаю, золото на пламени ты плавишь,
Но плакать, как вино, его ты не заставишь
С верблюдом бешеным сравню дитя вина,
Из пены вздыбленной родится сатана!
Все дочиста собрать не должен страж лениться:
Сверканием вина озарена темница.
Вот успокоилась, как укрощенный зверь
Приходит страж вина и запирает дверь.
Очистилось вино и сразу засверкало
Багрянцем яхонта и пурпуром коралла
Йеменской яшмы в нем блистает красота,
В нем бадахшанского рубина краснота.
Понюхаешь вино – почуешь, как влюбленный,
И амбру с розами, и мускус благовонный.
Теперь закрой сосуд, не трогай ты вина,
Покуда не придет созревшая весна.
Тогда раскупоришь кувшин ты в час полночный.
И пред тобой родник блеснет зарей восточной.
Воскликнешь: “Это лал, ярка его краса,
Его в своей руке держал святой Муса!*
Его отведав, трус в себе найдет отвагу,
И в щедрого оно преображает скрягу...
А если у тебя – бесцветный, бледный лик,
Он станет от вина пунцовым, как цветник.
Кто чашу малую испробует вначале,
Тот навсегда себя избавит от печали.
Прогонит за Танжер* давнишней скорби гнет
И радость пылкую из Рея* призовет”.
Выдерживай вино! Пускай промчатся годы
И позабудутся тревоги и невзгоды.
Тогда средь ярких роз и лилий поутру
Ты собери гостей на царственном пиру.
Ты сделай свой приют блаженным садом рая,
Блестящей роскошью соседей поражая.
Ты свой приют укрась издельем мастеров,
И золотом одежд, и яркостью ковров,
Умельцев пригласи, певцов со всей округи,
Пусть флейта зазвенит возлюбленной подруги.
В ряду вельмож везир воссядет – Балами*,
А там – дихкан* Салих с почтенными людьми.
На троне впереди, блистая несказанно,
Воссядет царь царей, властитель Хорасана*.
Красавцев тысяча предстанут пред царем:
Сверкающей луной любого назовем!
Венками пестрыми те юноши увиты,
Как красное вино, пылают их ланиты.
Здесь кравчий – красоты волшебной образец,
Тюрчанка – мать его, хакан – его отец*.
Поднялся – радостный, веселый – царь высокий.
Приблизился к нему красавец черноокий,
Чей стан, что кипарис, чьи щеки ярче роз.
И чашу с пламенным напитком преподнес,
Чтоб насладился царь вином благоуханным
Во здравие того, кто правит Саджастаном*.
Его сановники с ним выпьют заодно,
Они произнесут, когда возьмут вино:

«Абу Джафар Ахмад ибн Мухаммад! Со славой
Живи, благословен иранскою державой!
Ты – справедливый царь, ты – солнце наших лет!
Ты правосудие даруешь нам и свет!»
Тому царю никто не равен, скажем прямо,
Из тех, кто есть и кто родится от Адама!
Он – тень всевышнего, он господом избран,
Ему покорным быть нам повелел Коран*.
Мы – воздух и вода, огонь и прах дрожащий,
Он – отпрыск солнечный, к Сасану* восходящий.
Он царство мрачное к величию привел,
И потрясенный мир, как райский сад, расцвел.
Коль ты красноречив, прославь его стихами,
А если ты писец, хвали его словами,
А если ты мудрец, – чтоб знанья обрести,
Ты должен по его последовать пути.
Ты скажешь знатокам, поведаешь ученым:
“Для греков он Сократ, он стал вторым Платоном!”
А если шариат* ты изучать готов,
То говори о нем: “Он главный богослов!”
Уста его – исток и мудрости, и знаний,
И, выслушав его, ты вспомнишь о Лукмане*.
Он разум знатоков умножит во сто крат,

Разумных – знанием обогатить он рад.
Иди к нему, взглянуть на ангела желая:
Он – вестник радости, ниспосланный из рая.
На стройный стан взгляни, на лик его в цвету,
И сказанного мной увидишь правоту.
Пленяет он людей умом, и добротою,
И благородною душевной чистотою
Когда б дошли его речения к тебе,
То стал бы и Кейван* светить твоей судьбе.
Узрев его среди чертога золотого,
Ты скажешь: “Сулейман великий* ожил снова!”
Такому всаднику, на скакуне таком,
Мог позавидовать и славный Сам* в былом.
А если в день борьбы, когда шумит сраженье,
Увидишь ты его в военном снаряженье,
Тебе покажется ничтожным ярый слон,
Хотя б он был свиреп и боем возбужден.
Когда б Исфандиар* предстал пред царским взором,
Бежал бы от царя Исфандиар с позором.
Возносится горой он мирною порой,
Но то гора Сейам, ее удел — покой.
Дракона ввергнет в страх своим копьем разящим:
Тот будет словно воск перед огнем горящим.
Вступи с ним в битву Марс, чья гибельна вражда,
Погибель обретет небесная звезда.
Когда себе налить вина велит могучий,
Ты скажешь: “Вешний дождь из вешней льется тучи
Из тучи только дождь пойдет на краткий срок,
А от него – шелков и золота поток.
С огромной щедростью лилась потопа влага.
Но с большей щедростью дарит он людям благо.
Великодушием он славен, и в стране
Хвалы ему в цене, а злато не в цене.
К великому царю поэт приходит нищий –
Уходит с золотом, с большим запасом пищи.
В диване должности он роздал* мудрецам,
И покровительство он оказал певцам.
Он справедлив для всех, он полон благодати,
И равных нет ему средь мусульман и знати.
Насилья ты с его не видишь стороны,
Перед его судом все жители равны.
Простерлись по земле его благодеянья,
Такого нет, кого лишил бы он даянья.
Покой при нем найдет уставший от забот,
Измученной душе лекарство он дает.
В пустынях и степях, средь вечного вращенья,
Он сам себя связал веревкой всепрощенья.
Прощает он грехи, виновных пожалев,
И милосердием он подавляет гнев.
Нимрузом правит он*, и власть его безмерна,
А счастье – леопард, а враг дрожит, как серна.
Подобен Амру он, чья боевая рать,
Чье счастье бранное как бы живут опять.
Хотя и велика, светла Рустама слава*, –
Благодаря ему та слава величава!
О Рудаки! Восславь живущих вновь и вновь,
Восславь его: тебе дарует он любовь.
И если ты блеснуть умением захочешь,
И если ты свой ум напильником наточишь,
И если ангелов, и птиц могучих вдруг,
И духов превратишь в своих покорных слуг, –
То скажешь: Я открыл достоинств лишь начало,
Я много слов сказал, но молвил слишком мало...”
Вот все, что я в душе взлелеял глубоко.
Чисты мои слова, их всем понять легко.
Будь златоустом я, и самым звонким в мире,
Лишь правду говорить я мог бы об эмире.
Прославлю я того, кем славен род людской,
Отрада от него, величье и покой.
Своим смущением гордиться не устану,
Хоть в красноречии не уступлю Сахбану*.
В умелых похвалах он шаха превознес
И, верно выбрав день, их шаху преподнес
Есть похвале предел – скажу о всяком смело,
Начну хвалить его – хваленьям нет предела!
Не диво, что теперь перед царем держав
Смутится Рудаки, рассудок потеряв.
О, мне теперь нужна Абу Омара смелость,
С Аднаном сладостным* сравниться мне б хотелось.
Ужель воспеть царя посмел бы я, старик,
Царя, для чьих утех всевышний мир воздвиг!
Когда б я не был слаб и не страдал жестоко,
Когда бы не приказ властителя Востока,
Я сам бы поскакал к эмиру, как гонец,
И, песню в зубы взяв, примчался б наконец!
Скачи, гонец, неси эмиру извиненья,
И он, ценитель слов, оценит без сомненья
Смущенье старика, что немощен и слаб:
Увы, не смог к царю приехать в гости раб
Хочу я, чтоб царя отрада умножалась,
А счастье недругов всечасно уменьшалось,
Чтоб головой своей вознесся он к луне,
А недруги в земной сокрылись глубине,
Чтоб солнце в нем нашло счастливого собрата,
Сахлана стал прочней, превыше Арарата.

 

 

Главное в этой касыде - не искусные поэтические фигуры панегирика, а то, что не укладывается в них, а именно этическая часть касыды - гуманистические афоризмы о разуме и человечности.

Другая дошедшая полностью касыда Рудаки, как мы уже отмечали, получила название «Старческой» или «Ода на старость». Эта касыда строится по той же схеме - вступление и основная часть, где поэт в форме вопросов и ответов самому себе размышляет о бренности жизни, жизнь быстротечна и остаются лишь воспоминания о молодости и любви. Последние бейты касыды повторяют мотивы вступления. Рудаки мысленно возвращается в дни своей молодости, когда он был беззаботен, красив и богат, удачлив в любви и обласкан сильными мира сего:

 

Все зубы выпали мои, и понял я впервые,
Что были прежде у меня светильники живые.
То были слитки серебра, и перлы, и кораллы,
То были звезды на заре и капли дождевые.
Все зубы выпали мои. Откуда же злосчастье?
Быть может, мне нанес Кейван* удары роковые?
О нет, не виноват Кейван. А кто? Тебе отвечу:
То сделал бог, и таковы законы вековые.
Так мир устроен, чей удел – вращенье и круженье,
Подвижно время, как родник, как струи водяные.
Что ныне снадобьем слывет, то завтра станет ядом,
И что ж? Лекарством этот яд опять сочтут больные.
Ты видишь: время старит все, что нам казалось новым,
Но время также молодит деяния былые.
Да, превратились цветники в безлюдные пустыни,
Но и пустыни расцвели, как цветники густые.

Ты знаешь ли, моя любовь, чьи кудри, словно мускус,
О том, каким твой пленник был во времена иные?
Теперь его чаруешь ты прелестными кудрями, –
Ты кудри видела его в те годы молодые?
Прошли те дни, когда, как шелк, упруги были щеки,
Прошли, исчезли эти дни – и кудри смоляные.
Прошли те дни, когда он был, как гость желанный, дорог,
Он, видно, слишком дорог был – взамен пришли другие.
Толпа красавиц на него смотрела с изумленьем,
И самого его влекли их чары колдовские.
Прошли те дни, когда он был беспечен, весел, счастлив,
Он радости большие знал, печали – небольшие.
Деньгами всюду он сорил, тюрчанке с нежной грудью
Он в этом городе дарил дирхемы золотые.
Желали насладиться с ним прекрасные рабыни,
Спешили, крадучись, к нему тайком в часы ночные.
Затем, что опасались днем являться на свиданье:
Хозяева страшили их, темницы городские!

Что было трудным для других, легко мне доставалось:
Прелестный лик, и стройный стан, и вина дорогие.
Я сердце превратил свое в сокровищницу песен,
Моя печать, мое тавро – мои стихи простые.
Я сердце превратил свое в ристалище веселья,
Не знал я, что такое грусть, томления пустые.
Я в мягкий шелк преображал горячими стихами
Окаменевшие сердца, холодные и злые.
Мой слух всегда был обращен к великим словотворцам,
Мой взор красавицы влекли, шалуньи озорные.
Забот не знал я о жене, о детях, о семействе.
Я вольно жил, я не слыхал про тяготы такие.
О, если б, Мадж, в числе повес меня б тогда ты видел,
А не теперь, когда я стар и дни пришли плохие.
О, если б видел, слышал ты, как соловьем звенел я
В то дни, когда мой конь топтал просторы луговые,
Тогда я был слугой царям и многим – близким другом,
Теперь я растерял друзей, вокруг – одни чужие.
Теперь стихи мои живут во всех чертогах царских,
В моих стихах цари живут, дела их боевые.
Заслушивался Хорасан твореньями поэта,
Их переписывал весь мир, чужие и родные.
Куда бы я ни приходил в жилища благородных,
Я всюду яства находил и кошели тугие.
Я не служил другим царям, я только от Саманов*,
Обрел величье, и добро, и радости мирские,
Мне сорок тысяч подарил властитель Хорасана,
Пять тысяч дал эмир Макан – даренья недурные.
У слуг царя по мелочам набрал я восемь тысяч,
Счастливый, песни я слагал правдивые, прямые.
Лишь должное воздал эмир мне щедростью подобной,
А слуги, следуя царю, раскрыли кладовые,
Но изменились времена, и сам я изменился,
Дай посох: с посохом, с сумой должны брести седые.

 

Так двумя этими одами было положено начало таджикско-персидской касыде - жанру, которому предстояло в течение многих веков главенствовать в литературной традиции. Спустя век касыда «Ода на старость» послужила поводом для многочисленных поэтических «ответов» в разных вариациях, которые писали поэты Кисаи Мирвази, Унсури, Азраки, Сузани и др.

Помимо придворной касыды, в творчестве Рудаки представлены такие жанры, как любовная лирика, аскетическая лирика, элегии на смерть (марсийа) своих современников - поэтов Муради, Шахида Балхи, с которыми автора связывали тесные дружеские отношения. В любовной лирике он воспевал вино и любовь как пути познания радостей земного бытия, как опору среди переменчивого мира, выделяя именно философскую сторону великого чувства. При этом в рамках одного стихотворения он сочетал мотивы разных жанров, что не было характерно для персидской поэзии с ее четкими границами жанровых категорий. Рудаки - автор и крупных эпических форм – маснави*. До наших дней сохранились лишь отрывки семи дидактических поэм-маснави. Известны условные названия двух из них: «Солнцеворот» - поэтическое изложение «Синдбад-наме», нравоучительного произведения о женской хитрости; «Калила и Димна» - поэтическое переложение одноименного пехлевийского произведения, сохранившегося на арабском языке. «Калила и Димна» Рудаки насчитывала двенадцать тысяч бейтов (двустиший). Долгие годы из нее был известен лишь следующие строки:

Тех, кто, жизнь прожив, от жизни не научится уму.

Никакой учитель в мире не научит ничему…

С тех пор как существует мирозданье,
Такого нет, кто б не нуждался в знанье.
Какой мы ни возьмем язык и век,
Всегда стремился к знанью человек.
А мудрые, чтоб каждый услыхал их,
Хваленья знанью высекли на скалах.
От знанья в сердце вспыхнет яркий свет,
Оно для тела - как броня от бед.

 

О жизни Рудаки известно очень мало. Из дошедших до нас средневековых авторов известно, что он прожил богатую событиями жизнь и умер глубоким стариком. Теперь есть доказательства, что Рудаки был ослеплен. В 1940 году в кишлаке Рудаки Панджруд известным таджикским писателем и ученым Садриддином Айни была обнаружена его могила. Согласно сведениям, содержащимся в «Тазкираи (антология) Ауфи» Далатшаха Самарканди и др., Рудаки был слеп от рождения. Однако в средневековой историографии, начиная с ХШ в., существовала также версия насильственного ослепления поэта попавшего в опалу из-за обвинений о его сочувственном отношении к одному из народных мятежей в Бухаре, связанному с еретическим, так называемым карматским движением, проповедовавшим имущественное равенство. Насильственное ослепление поэта получило свое подтверждение при вскрытии могилы и восстановлении портрета Рудаки по его черепу советским ученым М.М.Герасимовым. Великий поэт умер в родном селении.

Намеки на трагически сложившуюся жизнь поэта можно найти в автобиографических фрагментах его стихотворений, в частности в притче «О трех рубашках Иосифа Прекрасного»:

О трех рубашках, красавица, читал я в притче седой,
Все три носил Иосиф, прославленный красотой.
Одну окровавила хитрость, обман разорвал другую,
От благоухания третьей прозрел Иаков слепой.
Лицо мое первой подобно, подобно второй мое сердце,
О, если бы третью найти мне начертано было судьбой!

 (Перевод В. Левика)

 

 

 

 

* Маздакизм — религиозно-философское учение, распространившееся в Иране и некоторых соседних странах в раннее средневековье. Названо по имени Маздака, сына Бамдада — руководителя маздакитского движения, хотя само учение возникло ещё в конце III века под влиянием распространявшегося манихейства. Основателем учения является зороастрийский священник Зардушт-и Хурракан, живший во времена правления шаха Бахрама V, отсюда и другое название этого учения — «зардуштакан». Главный постулат маздакизма гласил, что в основе мирового процесса лежит борьба между светлым, добрым началом, действующим разумно и закономерно, и тёмным, злым началом, представляющим собой хаос и случайность, и что эта борьба неизбежно завершится (уже в «этом мире») победой «добра» над «злом».

Маздакизм содержал идеи о необходимости взаимопомощи, о равенстве имущества и т. п. Призывая к борьбе за уничтожение социального неравенства, отождествлявшегося со «злом» и противопоставлявшегося «добру», к насильственному осуществлению «данного богом» всеобщего равенства, маздакизм стал в конце V века идеологией маздакитского движения крестьян и городской бедноты. Общины маздакитов сохранялись в Иране, Средней Азии, Азербайджане вплоть до XIV века. Идеи маздакизма использовались во многих народных движениях средневекового Востока. В наше время маздакиты существуют в виде секты «Ахли хакк» («люди Истины») на территории Южной Турции и Ирана.

* - Мульян - речка в Бухаре
* - яр – подруга

* - Мать вина - имеется в виду виноградная гроздь, "дитя" которой, вино, заключается в кувшин, как в темницу;
* - Муса - библейский Моисей

*- Танжер - (араб. Танджа), город и порт на севере Марокко, на побережье Гибралтарского пролива. Танжер основан в конце 2-го тысячелетия до н. э. финикийскими колонистами. С 1 в. до н. э. находился под властью Рима. В 5 в. завоеван вандалами, в 6 в. - Византией, в начале 8 в. - арабами.

* - Рей - название города, развалины которого сохранились близ Тегерана

*- Балами - Абулфазл Мухаммад ибн Убайдуллах Балами (ум. 940 г.) - ученый, государственный деятель, везир эмира Наср ибн Ахмада Саманида (914—943).

* - Дихкан - в древности представитель родовой знати

* - Хорасан - область восточного Ирана, северо-западного Афганистана, юга Туркменистана и Узбекистана

* - Тюрчанка - в персидской литературе синоним красавицы; хакан - титул правителя тюрков
* - Саджастан (Сеистан, Систан) - область южнее Хорасана (родина легендарных богатырей - Заля, Рустама)
* - Коран - священная книга мусульман

* - Сасан - от древнеперсидского титула «сасан» - «предводитель». Титул Ардашира (правил с 224 по 241) основателя новой персидской империи, известной как государство Сасанидов. Государство Сасанидов перестало существовать в 642 году после арабского нашествия в битве при Нехавенде и его последний царь Йездегерд III бежал как затравленный зверь и был убит в 651 году.

* - Шариат - свод мусульманского права
* - Лукман - символ мудрости и знаний
* - Кейван - планета Сатурн
* - Сулейман - царь Соломон - символ мудрости и богатства
* - Сам - легендарный богатырь из Сеистана
* - Исфандиар - герой древнеиранских сказаний
* - Диван - орган управления финансами и земельными владениями, государственная канцелярия
* - Нимруз (или Намруд) - другое название Сеистана
* - Рустам - легендарный богатырь древнеиранских (арийских) сказаний
* - Сахбан - известный арабский оратор
* - Аднан - предок пророка Мухаммада

* - ... от Саманов... – от могущественной восточноиранской династии Саманидов (864-949), добившаяся культурной и политической независимости от арабского халифата и способствовавшая возникновению государства таджиков и возрождению родной культуры.

* - Маснави - (араб. – «сдвоенное») - жанровая форма поэзии Востока. Маснави называют также поэму героического, философско-дидактического иромантического характера. Состоит из попарно рифмующихся бейтов(двустиший) по типу аа, бб, вв.

Источник: ИА Азия Плюс
0.0
- всего оценок (0)
- ваша оценка


Новый комментарий
Автор Сообщение
Данную новость еще не обсуждали

Обсуждение в Facebook:




Главные новости

06.1218:15Узбекистан отменяет визы для туристов из 27 стран
06.1215:55Афганистан проведет расследование связей талибов с Россией и Ираном
06.1215:50В Душанбе вынесен приговор троим мужчинам, убившим и расчленившим женщину
06.1215:479 лет тюрьмы за неудачный "киднеппинг"


Самое обсуждаемое

05.1211:34Таджикистан перейдет на 12-летнее образование в 2020 году(5)
06.1209:18Эмомали Рахмон обратится с посланием парламенту Таджикистана до нового года(1)
05.1219:14Путин озадачил правительство законом об адаптации мигрантов(1)



(C) 2001-2016 TopTJ.com

TopTJ.com - Новости Таджикистана
00:00:00.0156278