Авторизация
 
 
Регистрация на сайте
Восстановление пароля


Новостные каналы


Skip Navigation LinksTopTJ.com  →  Новости Таджикистана  → 

Комментарии

12.05.201111:08
Источник изображения: news.tj

Отверженные

Совет российских соотечественников в Хатлонской области включает в себя 550 членов. Почти все они одинокие люди преклонного возраста. Почти у каждого мизерная пенсия. Бывшие энергетики, медики и учителя заживо гниют в своих пустых квартирах. И это не аллегория.  

История первая

КУЛЯБ. Один из спальных районов. Здесь в трехэтажной «хрущевке» живет Нина Михайловна Кириллова. Ее родителей в 30-е годы прислали из России поднимать молодую союзную республику. Нина Михайловна уже родилась в Кулябе. Проработала акушеркой в местном роддоме 45 лет. Работу всех этих лет ей оценили пенсией в 90 сомони. В советское время выделили однокомнатную квартиру. Впрочем, до сих пор ее жилье принадлежит государству. Когда был бум приватизации, у Нины Михайловны не нашлось денег на выкуп квартиры. А сейчас этот вопрос для нее стал вопросом жизни и смерти. Дело в том, что с Ниной Михайловной живет ее сын. Он всю жизнь проработал в животноводстве и заработал себе серьезную форму бруцеллеза и еще кучу других болячек. Он едва передвигается по квартире: держится за стены и, шатаясь, выползает из кухни, где на полу, на замусоленном лежаке, составленном из порванных матрацев и одеял, проводит большую часть жизни. Нина Михайловна говорит, что когда она умрет, сына могут выселить из квартиры, потому что жилье государственное и выделяли его ей. Сын же только по жизни инвалид, документами его болезнь не подстрахована. Весь вопрос – снова в деньгах. Чтобы пройти ВТЭК, нужно платить. Платить нечего. А нет инвалидности – нет пенсии по инвалидности. После смерти матери может случиться, что не будет и крыши над головой.

В комнате Нины Михайловны чисто. Непорядок разводить не с чего. На полу затертый и заштопанный палас непонятного цвета. В углу комнаты две коробки от допотопных телевизоров с зияющими дырками вместо кинескопов. Они бережно прикрыты кусками некогда белого тюля. На одном  стоит пара старых черно-белых фотографий, вручную раскрашенных цветными красками, на другом – огрызок зеркала. Напротив этого сооружения узкая, с ржавыми спинками железная кровать Нины Михайловны, застеленная прохудившимся матрацем. Эту кровать ей привезли пару дней назад. До этого пенсионерка спала на полу, так же, как и ее сын в соседней кухне. Стекол в окнах этой квартиры нет – они затянуты полиэтиленом. Занавесей, разумеется, тоже нет. Больше в комнате, да и вообще в квартире ничего нет. Света и воды нет тоже. Еды, скорее всего, тоже нет.

Нина Михайловна в растянутой трикотажной, застиранной до дыр мужской майке, надетой поверх такой же дряхлой, цветастой юбки в пол, пытается улыбнуться. Она смущенно перебирает пальцы своих рук, сложенных впереди, и отводит взгляд, стоит только с ней столкнуться глазами. Она полушепотом рассказывает, что все из квартиры пришлось давно продать, что старшего сына убили во время гражданской войны, что больше у них с младшим сыном никого на этом свете нет. Она старается незаметно прикрыть дырку на матраце, расстеленном на кровати. Потом она пытается взять себя в руки и пеняет на свой мягкий характер, который довел ее до такого состояния.

- Мне бы сейчас квартиру на себя оформить, - тихо говорит Нина Михайловна. - Я хожу по всем инстанциям, а мне говорят, мол, никто тебя не гонит из квартиры – живи на здоровье. А я за сына боюсь. Старая я уже, завтра что случится - он же без квартиры останется…

Мы собираемся уходить, и  при прощании, голос у Нины Михайловны становится бодрее. Чувствуется, что ей легче от того, что мы уходим. Ей не хочется посвящать кого-то в свои проблемы. А помощь? Так на помощь она уже давно не надеется.

История вторая

В ХАТЛОНСКОЙ области существует Совет российских соотечественников. Нина Михайловна и еще 549 русскоязычных представителей входят в него. Совет возглавляет Юрий Павлович Киняев. У него грандиозные планы для этой организации, которые, правда, очень сложно вяжутся с жизнью его подопечных.

- Постоянно ходить и просить у кого-то деньги – глупо, - утверждает он. - Ну, если даже один раз дадут, два раза, деньги все равно кончатся. Что тогда?

Тем не менее, ходить с просьбой о помощи по всевозможным организациям, как российским, так и местным, Ю. Киняев продолжает. Он не просит деньги, он предлагает вложиться в бизнес-проект. Шесть лет назад местные власти выделили Совету 120 гектаров земли в вечное пользование. На вид земля никудышная: так -  камни да песок, но Ю. Киняев придумал целое хозяйство, которое могло бы заработать на этой территории, накормить всех пенсионеров, дать работу местным и еще принести хорошую прибыль через три года. Но вкладываться в него никто не спешит. Иногда из жалости к пенсионерам дают немного денег, иногда – и не вкладываются, и денег не дают. Если дают, то чаще этих пожертвований хватает только на то, чтобы один раз накормить пенсионеров, например, устроить обед к какому-нибудь празднику. Бывает  продукты подкинут.

- На этой территории мы можем организовать: во-первых – рыбное хозяйство (10 гектаров), во-вторых - птицефабрику (на 20 гектарах), в-третьих – животноводческую ферму (20 гектаров) и на остальных 80 гектарах организовать  посевную базу, - деловито объясняет председатель Совета. - Кроме того, можно создать минифабрику по переработке песка и производству гравия. И в итоге у нас получится полноценная продовольственная база.

Все эти планы у Ю. Киняева просчитаны и расписаны детально: чем кормить скотину, птицу и рыбу, как строить, куда экспортировать, по сколько продавать, как делить и прочее, прочее. Если все это заработает, в месяц можно зарабатывать до $300 тысяч. Это тоже рассчитано.

- Не я придумал этот бизнес-план, в советское время здесь так все и работало, - говорит он.

За шесть лет безрезультатных походов по различным инстанциям у Ю. Киняева развеялась надежда на то, что кто-то вложит в этот проект наличные деньги. Он решил пойти другим путем:

- Пусть не деньги, - объясняет Ю. Киняев, - пусть дадут стройматериалы или ГСМ по своей цене. Мы все это реализуем в Хатлоне чуть дороже и на эту разницу хотя бы начнем какую-то работу. А там, глядишь, кто-то подтянется, кто-то вложится. Конечно, в пустую землю вкладываться  никому охоты нет.

История третья

Рядом с Ниной Михайловной, в соседнем доме, живет Анна Дмитриевна. Ей 83 года. Она родом из Ленинграда. На стук в дверь она долго не открывает. Минут через 15, когда мы уже собираемся уходить, за дверью слышится тяжелое шарканье, а следом глухой, встревоженный голос: «Кто там?». Мы отвечаем, она открывает. С порога жалуется на больные ноги:

- Ой, боюсь, ноги если откажут – чего делать буду? – говорит Анна Дмитриевна. - Сейчас прилегла поспать, слышу – стучит кто-то, пока с кровати сползла, все же еле-еле, ноги совсем ходить отказываются.

- Анна Дмитриевна, расскажите, кем вы работали здесь раньше?

- В 1941-м, когда война началась, мне 13 лет было. Отец у меня инженер-строитель. Мы даже попрощаться с ним не успели, его на фронт забрали. Куда забрали, чего забрали? Ничего мы не знали. Не попрощались с отцом своим. Тут блокада началась. Нас эвакуировать стали, за 15 километров от Ленинграда. Мы поехали, а тут – раз, и бомбежка началась, все бегут, все гремит, горит. Я смотрю, одна женщина упала и головой об землю ударилась, кровь у нее как потекла! А вокруг все кричат, толпа бежит, с детьми, вещами. Так страшно было! Я своих потеряла. Потом нашла. А потом голод такой настал - блокада…

- Так вы ближе к делу-то, - перебивает Анну Дмитриевну председатель Совета, - бомбежка, блокада. Вопрос то задали о чем?

- Да погоди ты! Я и рассказываю. А тут еще тюрьму открыли, зэков выпустили. Кто в кого стреляет – не пойму. И самолеты летят, и бомбежка. Все кричат. Так страшно. Так мы 25 километров и бежали. А вокруг все гремит, все взрывается, люди умирают. Так страшно было!

- Так ближе к делу, говорю, ну чего, в самом деле? - опять перебивает ее председатель.

- Говорю, – погоди. Чего спешишь-то? И вот. А потом, мне уже когда 16 лет было,  он за мной так бегал, а я убегала. Я красивая была…

- Немец что ли бегал? – снова не выдержал Юрий Павлович.

- Ой! Да какой немец?! Узбек!

- А узбек-то зачем бегал?

- Ты что, Юра, совсем что ли? Влюбился он. Говорю же, я красивая была.

- И что, догнал?

Анна Дмитриевна вдруг скромно улыбнулась и уже спокойнее продолжила:

- Догнал. И сюда вот привез. Война когда закончилась. Мы с ним всю жизнь так и прожили.  Работали, детей растили. Но он умер… Ой, ой, подождите, я вам фотографию дочери покажу…

Анна Дмитриевна с трудом встает с дивана, с трудом добирается до шкафа, суетится, торопится и все время повторяет: «Сейчас, сейчас покажу, подождите, только не уходите, я найду сейчас».  Она достает из шкафа коробочку, долго ищет в ней фотографии, постоянно оглядывается на нас. Юрий Павлович, видимо, привыкший к своим старикам, торопит нас уходить: «Я вам по дороге все про нее сам расскажу, ехать надо». Анна Дмитриевна, заподозрив неладное, еще громче начинает повторять: «Да, сейчас уже, да где же она есть-то, вы не уходите, я сейчас найду». У нее из рук падает коробка, фотографии рассыпаются на пол. Она находит ту, которую искала. «Вот она, вот, хорошая моя, доченька моя», - морщинистыми руками она протягивает нам фотокарточку с изображением молодой женщины. Мы смотрим на фото: «ага, да - красивая», потом встаем, собираемся уходить.

- Подождите, подождите, я вам еще мужа покажу. И еще дочку покажу. Не уходите. Ну, чего же вы уходите? Мы когда бежали, громыхало все, бомбежка такая была. Так страшно было…

…Анна Дмитриевна живет одна. Она всю жизнь проработала в школе. Получает пенсию 100 сомони. Из этих денег она вынуждена платить соседским мальчишкам за то, что они приносят ей воду на третий этаж. Из крана вода давно не течет. Каждое ведро воды обходится ей в 50 дирамов…

История четвертая

НА ОТШИБЕ Куляба есть старое православное кладбище. Крестов здесь не так много, все больше красных звездочек. В годы ВОВ Куляб отправил на фронт не одну тысячу бойцов, в том числе и русскоязычных. Кто сумел вернуться – вернулся, кто потом не успел уехать в Россию – лежит на этом кладбище. Все могилы старые, на надгробьях уже давно не разобрать имен. К ним в православные праздники не приходят родные. В Кулябе русскоязычного населения почти не осталось.

- Мы нашли деньги на то, чтобы огородить кладбище, - говорит Ю. Киняев, - потому что без забора – как? Коровы ходят без забора по могилам. И дорожку, вот видите, сделали, чтобы пройти можно было. Тут еще другая у нас беда: помойка, считай, прямо на могилах. Забор-то мы сделали, но через него мусор все равно кидают. Некуда больше. Я сколько раз ходил, просил, объяснял, что нельзя так делать, но все равно продолжают. С другой стороны, тоже понять можно – действительно некуда мусор сваливать.

Несмотря на забор, дорожку и даже подкрашенные памятники на могилах, Ю. Киняев говорит, что на кладбище еще много дел. Он мечтает построить здесь небольшую часовню, чтобы было где отпевать смерть православных перед захоронением. В Кулябе нет православного храма, а православные есть. Учитывая то, что почти все они одинокие старики и ехать им в Россию не к кому, то покоиться их праху суждено здесь.

- И еще одна беда – похороны, - продолжает Ю. Киняев. - Они умирают, а денег на похороны нет. Кое-как находим на гроб хотя бы. Я над ними молитвы почитаю и хороним. Без священника. Ну, хоть так. А умирают часто. Страшно умирают. У нас случай был – женщина умерла, запах - соседи уже почувствовали, я пришел - а она,  бедная, не вставала с постели, под себя ходила, так моча ей до костей все проела. И такое бывает. Ну, сами все увидите…

История пятая

ТОЖЕ Куляб. Только другой конец города. Такая же «хрущевка», только первый этаж. Дверь не заперта. Открываем. Из темного коридора на нас обрушивается вонь. По-другому не назовешь. Это вонь мочи, гноя, плесени, чего- то еще. Воздух тяжелый. Кажется, что кислорода в нем совсем нет. Откуда-то из глубины квартиры слышатся тяжелые и частые вздохи. Мужские или женские – не разобрать. Из открытой двери из подъезда в квартиру падает немного дневного света; своего здесь нет, потому что дырки в стеклах на окнах забиты свернутыми рваными кусками одеял. Свет упал на что-то, похожее на кучу рваного тряпья, и это «что-то» зашевелилось. Вздохи прервались скрипучим  голосом: «Дара пуш, дара пуш». Мужским или женским – не разобрать. За нашими спинами послышалось шарканье. Из комнаты сбоку выполз старик, тяжело опираясь на клюку. В старых замусоленных джинсах, в треснутых пластмассовых галошах на босу ногу, в вытянутом до колен полосатом свитере. Он уставился на нас своими выцветшими, блеклыми голубыми глазами. Вздохнул, потом заметил за нами Юрия Павловича, еще раз вздохнул, собрался и что-то попытался сказать беззубым ртом. Но получился только скрип. Старик зашелся в кашле.

- Это Иван Гольштейн, - сказал за него Ю. Кеняев, - а там на кровати лежит Мария Гольштейн. Она давно не ходит - парализованная. Они муж и жена. Дядь Ване 81 год, теть Маше 83. Дядь Ваня работал главным энергетиком Куляба, а теть Маша – заместителем председателя местного горисполкома. У него сейчас пенсия 90 сомони, у нее – 120. Они репрессированные в годы ВОВ. Они немцы.

Теть Маша продолжала стонать и в перерывах между вздохами плаксиво просить: «Дара пуш, дара пуш». Дядь Ваня пытался что-то сказать и каждый раз заходился утробным кашлем. За нашими спинами у открытой двери в подъезде собрались любопытные дети, заглядывали в квартиру, смеялись. К горлу подкатывала тошнота. Мы вышли. Закрыли дверь за собой. Через дверь было слышно, как теть Маша продолжает стонать: «Дара пуш, дара пуш»…

- Ну, местные ничего, нормально, - говорит Ю. Кеняев. - Они их не убивают. Ждут, пока сами умрут. У стариков ведь нет никого. Ну, как, дети вроде есть. Но где они,  неизвестно.

Мы вышли во двор. Встали. Сил не было сразу сесть и уехать. В стороне собрались соседи. Какая-то женщина на таджикском шепотом говорила другой: «ну, подойди, скажи, они же журналисты, может, помогут найти. Он там, наверное, уже на какой-нибудь русской женился, а ты здесь с шестью детьми голодаешь. Он же должен платить. Хоть что-нибудь». Та, которой говорили, подойти не решалась.

Вдруг из-за дома послышалось уже знакомое шарканье. Дядя Ваня подошел к нам и еще раз попытался что-то сказать. Опять не получилось. Он оперся на свою клюку и долго-долго заглядывал нам по очереди своими блеклыми голубыми глазами в лица. Мы отворачивались. Тогда он махнул рукой и пошел мимо. Через дорогу к мусорному баку. Заглянул в него, пошарил клюкой, что-то достал. Мы смотрели ему вслед. Дети продолжали веселиться. Женщина продолжала шепотом советовать попросить о помощи журналистов. Откуда-то гремела музыка: «А за окном бушует месяц май и кружит в белом танце». Это Владимир Пресняков, песня «Недотрога». Хит конца 80-х… Конца грандиозной советской эпохи, после которой ее славные строители стали никому ненужным старым хламом, забытым и Россией, и Таджикистаном… 

Источник: ИА "Азия Плюс"
Автор: Лилия ГАЙСИНА,Asia-Plus
0.0
- всего оценок (0)
- ваша оценка


Новый комментарий
Автор Сообщение
Данную новость еще не обсуждали

Обсуждение в Facebook:




Главные новости

07.1219:56Дилфуза - гроза чиновников вышла на свободу
07.1218:18Похитители требовали за освобождение подростка 100 тысяч долларов
07.1215:18Первый визит в качестве президента Шавкат Мирзиёев совершит в Россию
07.1214:14В Таджикистане через пять часов после похищения освобожден ребенок
07.1213:31НБТ связывает низкий уровень доверия к банкам с их недостаточной прозрачностью


Самое обсуждаемое

05.1211:34Таджикистан перейдет на 12-летнее образование в 2020 году(6)
07.1207:59Власти Таджикистана планируют в два раза сократить уровень бедности(5)
07.1216:01Как Душанбе сделать туристической столицей? Голосуйте!(1)
06.1209:18Эмомали Рахмон обратится с посланием парламенту Таджикистана до нового года(1)
05.1219:14Путин озадачил правительство законом об адаптации мигрантов(1)



(C) 2001-2016 TopTJ.com

TopTJ.com - Новости Таджикистана
00:00:00.0156247